Ян Гартман (Jan Hartman)
Ягеллонский Университет, Краков, Польша

Методологическое и общественное состояние биоэтики

Кажется, было бы проще, если бы в мире существовало спонтанное согласие на некоторые метафизические, этические и политические принципы. Было бы ещё проще, если бы эти принципы имели очевидное обоснование, так что можно было бы принуждать сопротивляющихся к их принятию посредством уговаривания, учёбы и − если это необходимо, − насильственного закона. 
	Нет, к сожалению, таких принципов. Не существуют утверждения, на которые было бы согласно большинство интеллигентных и приличных людей. Нет также − в демократических странах − общественного согласия на то, чтобы в случае отсутствия морального и интелектуального согласия в области основных принципов разрешить одной стороне конфликта управлять аподиктически, то есть согласно с принципами определёной религиозно-моральной системы. Иначе говоря, нет демократического, по крайней мере основанного на уважении свободы совести, согласия, которое дает одной религиозно-метафизической концепции человека и общества возможность определения условий, в которых происходит творение общественного и правового порядка. Это эмпирическое явление: нигде не существует такого согласия. Поэтому даже демократические общества, наиболее привязанные к какой-то религиозно-метафизической традиции (кстати, таких обществ не очень много), создают законы согласно минималистическим правилам, отбрасывая архаический принцип, говорящий, что законодатель призван к поддержанию того, что для людей хорошо, и запрещению того, что плохо. Наоборот, закон творит согласно правилу моральной сдержанности: права и свободы можно ограничивать только если это необходимо для сохранения прав и свобод граждан. Это не означает, что либеральные общества вообще не хотят знать Истины и с уверенностю воплощать её в жизнь путём приказов и запретов. Это значит только, что эти общества находятся на столь высоком уровне интеллектуального и морального критицизма, что знают, что Истины не знают, а созданные ими законодательные органы не имеют и не могут иметь морального права аподиктически воплощать в жизьнь спорные моральные и метафизические принципы. Это касается также биоэтики, которая в демократических условиях не может быть и не бывает − по крайней мере, если речь идёт о её практических итогах, значит, выработанных ею политическо-правовых рекомендациях − защитницей какой-то идеологии, религиозной или метафизической системы. Однако не является ли правило сохранения свободы, осознания своего незнания и неуверенности в своих собственных метафизических убеждениях видом идеологии? Конечно, в каком-то смысле да. Но с той же самой степенью уверенности можно сказать: это идеология в самой низкой возможной степени, потому что она меньше всего принимает утверждения и − насколько это вообще возможно − сдерживается в своих суждениях и советах.
	Однако в странах, в которых демократическая культура является более формальной, чем фактически утверждённой, постоянно существует соблазн упрощения вопроса и принуждения людей к принятию одной метафизики вместе с её практическими последствами. Однако тот, кто поддается этому соблазну, заранее обречен на неудачу. Эта неудача имеет чисто практический смысл. Просто не существует ни одной метафизической теории, которая была бы убедительна для большинства людей, не говоря даже о почти всех, что является морально необходимым условием воплощения её в жизнь с помощью средств закона. Но всё-таки встречаются такие попытки. Наиболее характерным примером является персоналистическая метафизика и этика.
	Её основы заложены в древней Греции, и развивалась она достаточно подробно в позднем средневековье. Коротко говоря, персоналистическая метафизика утверждает, что человек − психофизическая цельность, которая исполняет многообразные функции разной степении совершенства: биологические, смысло-познавательные, аффективные и наконец − чисто рациональные. Именно эти последние функции определяют суть человечества. Это разум (интеллект) и разумная воля (разум практический), которую поддерживает совесть. Человек, как существо по природе разумное, призван к самоуправлению и укреплению своих самых лучших способностей, значит добродетелей. Человек − существо разумное, вместе с тем − свободное, и следовательно − ответственное за свои поступки. Одновременно он является Божьим творением, так как свои человеческие черты (разум и разумную волю) он получил от Бога. Поэтому он должен соблюдать законы разумно-морального порядка, которые он находит внутри себя, в лице принципов разума (логических принципов) и первых правил моральности. Эти два типа принципов, как подаренные Богом законы, являются несомненными и непреходящими. Человек как Божие чадо и одновременно самостоятельная, разумная личность всегда заслуживает уважения от других людей: на сохранение своей жизнии, собственности, свободы и своего достоинства, основной ценности личности. 
	Время большего отклика описанного учения прошло уже давно. Но оно продолжает существование в католических, православных, а частично также в протестантских и еврейских кругах. Его сутью является теологически истолкованный аристотелизм. Там, где Аристотель или его средневековые последователи ещё пользуются вниманием, там говорят о человеке как о персоне, о его достоинстве и его естественных правах, укорененных в Боге. Во всех других академических кругах, например связаных с современными теченями психологии и социологии, со структурализмом, функционализмом, психоанализом или − самым сильным течением сегодня − когнитивистикой, концепция человека как персоны практически отсутствует, а её утверждения считаются или мутными и непонятными, или ложными, по крайней мере, необоснованными. Разные направления двадцатого века, такие как философская антропология или эксистенциализм, не говоря уже о натуралистических и сциентистских концепциях начала прошлого столетия, не считали человека класической, аристотелево-католической персоной. Давно уже нет никакой надежды на то, что именно эта теория соединит вокруг себя все стороны понимания биоэтических конфликтов и даст возможность их окончательного разрешения. 
	Принципы субстанциального тождества человека и способности независимого поведения вот уже более ста лет оцениваются более скептически, чем в прошлом, особенно более скептически, чем в чрезвычайно оптимистической (в этом отношении) католической метафизике человека. Занимаясь биоэтикой, мы − хотим мы этого или нет − должны вести себя так, как будто мы можем влиять на то, что делается вокруг нас. Но это невозможно, если строго держаться теории, которая получает признание только в круге некоторых исповеданий. Итоги биоэтических исследований не нацелены на нужды и убеждения только католиков или евреев, но должны служить всему обществу. 
Биоэтика существует в либеральном и плюралистическом мире, но в Полше она напоминает остров, населённый людьми, говорящими на разных языках, которые имеют серьёзные проблемы в понимании друг друга, остров, находящийся среди тёмных и враждебных вод. Это воды невежества и идеологии. Одни не знают, о чём идет речь в биоэтических вопросах, пользуются предрассудками и не хотят даже попытаться со смирением понять действительных вопросов. Другие вообще не хотят знать ничего: интересует их только то, чтобы их собственные догматические утверждения, обиды и предубеждения получили внимание. Таким образом, зти последние заглушают всякую конструктивную дисскусию об определённых моральных, правовых и политических вопросах, которые просто нуждаются в решении, а не в их запрещении или в терроризации через запреты. 
В нашей метафоре острова и океана тёмный океан – это, по крайней мере, в польских условиях – почти целая «медицинская жизнь»: множество дискурсов и представлений людей, которые не занимиются медициной, однако имеют свои собственные мировоззрения и прерассудки, которые часто задают тон общественной дисскусии на биоэтические темы. Полное непонимание сущности биоэтических вопросов и задачи, которые ставят перед собой биоэтики, приводит к общественному отчуждению работающих в этой области специалистов и даже превратному пониманию их намерений. И как порою трудно возложить вину на тех, кто пользуется языком ненависти, очерняет и оплевывает, так как зло, которым является клевета, очень легко простить, если только клеветник достаточно часто говорит о своих благородных намерениях и употребляет соответственные фразы. Считается допустимым (значит, без риска морального осуждения) оглашать, что сторонники расширения права на аборты хотят ограничить естественный прирост в польском народе (догадываемся, в чью пользу...), хотя это совершенный вздор, равно как и утверждение, что естественный прирост зависит в какой-то значительной степении от содержания закона о абортах. Считается допустимым блокирование оплодотворения методом «in vitro» с помощю кровавых картин вылеваемых в канализации эмбрионов, как будто именно эта практика отличает оплодотворение «in vitro» от других методов преодоления бесплодности. И так далее. В странах, где демократия отсутствует, или находится на низком уровне, и интелектуальные элиты не имеют значения, все почти попытки проведения биоэтической дисскусии превращаются в идеологическую ругань и на этом кончаются. Законы создаются там (если вообще они создаются), в кабинетах, где знание и добрая воля имеют меньше значения, чем идеология. 
Кроме стран зрелой демократии на Западе, специалисты по биоэтике почти не имеют влияния на существенные этические регулятивы в области медицины и медицинских исследований. Везде, кроме Запада, или не соблюдается право психически больных, или аборты и осложнения, к которым они проводят, выступают в ужасном масштабе, или расцветает торговля органами, или фармацевтические концерны делают, что хотят, или всё это вместе. И так далее. Там, где свобода и демократия являются труднодоступной роскошью, пропагандистским фасадом для управляющей идеологии, или дело ограничивается одной газетой, одним университетом и тремя интеллектуальными салонами в столице, там и биоэтика является редкой роскошью. Вместе с правами человека. В этом случае не имеет значения, что страна наэывается мусульманской или христианской, и что очевидные ценности называются в общественной жизьнии религиозными, гуманистическими или даже атеистическими. Все любят называть своими эти универсальные, значит «бесхозные» и «ничьи» ценности. Во всем мире действует то же самое правило: чем больше насилия и идеологии в общественной и политической жизни, тем больше низости, не исключая и области медицины. 
Как видно из сказанного, биоэтика бороется с общественным и политическим окружением, которое связывает её руки. Но это далеко не исчерпывает проблем, связанных с «общественном состоянием» биоэтики. 
Биоэтика имеет два вида проблем с самой собой. Внутренние проблемы состоят в том, что это молодая интердисциплинарная наука, которая не имеет пока определённой методологической структуры и чёткой идентификации, и в которой существуют довольно сильные конфликты. Внешние проблемы состоят в несоизмеримости практических, почти право-политических целей биоэтики с её средствами, которыми она может пользоваться. 
	Из интердисциплинарного характера биоэтики следует, что существенные для неё целостности принципиальные концепции и теории известны только части (пожалуй, меньшинству) занятых в ней специалистов. Такое положение дел не мыслимо в зрелых общественных науках. Но в биоэтике так и есть: хотя существуют некие главные, конкурирующие концепции (как должно быть в науке) − концепции болезни и здоровья, общественного здоровья, целей и средств биоэтики как таковой − напрасно спрашивать о них многих авторов работ из области биоэтики. Может быть, в повышении уровня самосознания биоэтики сыграют большую роль именно философы. 
	Ещё хуже выглядит внешнее состояние биоэтики. Биоэтика как академическая дисциплина призвана к формулировке − на основе знания и соответственной моральной оценки, на которою обращается особенное внимание − предложения правовых и политических решений. Задача биоэтики состоит в поддержке честных и рациональных отношений в области общественного здоровья и медицинских исследований. Однако окончательные решения принимают политики. Именно уступки во имя «политичности», жертвование академическим долгом ради «политической стратегии» является чем-то проблематичным. Это не соответствует никакой академической моральности, ни возможным методологическим принципам даже наиболее практической дисциплины. Биоэтика попадает в парадоксальное состояние, как и правовые и экономические науки: эти науки хотят служить рациональности и справедливости государства, но одновременно вынуждены служить государству, даже тогда, когда оно не хочет быть вполне справедливым или рациональным. Примером такого вынужденного вероломства является в биоэтике вопрос коррупции. С одной стороны, полное осуждение коррупции во всех возможных видах означает, что этика отвлекается от действительпости и соглашается на свою безрезультатность. С другой стороны, нельзя − если мы хотим остаться серёзными − внушать втихомолку медикам, что «нечто» иногда является допустимым. Здесь нет хорошего выхода. Поэтому иногда считается правильным решение ad hoc, которое состоит в удалении вопроса о коррупции из области интереса биоэтики, потому что в этом случае речь идёт о преступлении. Как будто, преступления не нуждались в моральной оценке... Примеров можно добавить больше. Почти во всех проблемах встречаемся с тем, что по-латински наэывается «hiatus», а в более простом языке можно выразить так: «теория в одну сторону, жизнь в другую». Однако нет, пожалуй, сомнения, что биоэтика должна приближаться к действительности и фактически помогать в практике. Поэтому она должна быть более эластичной, в возможной степени либеральной, короче: просто жизненной. 
	Вернёмся к той точке, от которой мы отправились. Может ли классическая концепция личности что-то предложить современной биоэтике по вопросу её жизненности? По-моему, может, но только если она бросит свой догматический корсет и свои воспитательные устремления. В биоэтике нет места «проповеди», но должна быть только рациональная и свободная дисскусия. Дисскусия за столом, а не у престола. Если будем следовать этим принципом, может получиться, что классическая теория человека имеет ценные части. Кажется, их не хватит для того, чтобы вдруг все учённые гуманисты увидели людей как «разумных животных, озаренных светом натурального закона», но язык биоэтики можно обогатить интересными темами. Я имею в виду прежде всего особенную черту христианской теории добродетелей, которая знает и принимает многообразность человеческих характеров и способов реализации добра, многообразность темпераментов и − более того − готова простить удивительно много. Именно это и является чем-то очень жизненным. Думаю, что наиболее интересной (и, кажется, недооцененной) чертой католической (фомистической) этики является её нежность, терпимость, эластичность и вера в возможность улучшения каждого человека. «У тебя не получилось сегодня − попробуй завтра». Считаю, что католическая биоэтика может найти свою роль в либеральном, мультикультурном и прагматическом мире всемирной биоэтики. Но это возможно только если она выступит не с риторическим посланием, сколь аподиктичным, столь и сомнительным, а только с этикой добродетели, которая присуща католическому мировозрению и может быть интересна и конструктивна для всех, несмотря на те или иные вероисповедания слушателей. 
Но и этого бы не хватило для действительного улучшения «методологического и общественного состояния биоэтики». Для достижения этого надо ещё подождать. Я − подобно врачу, который не в состоянии помочь много своему больному − советую здесь вооружиться терпением. 

Пер. П. Роек, проверил В. И. Моисеев